Предыдущая   На главную   Содержание
 
 
Первая книга Михаила Дидусенко "Междуречье"
Вильнюс, "Вага", 1988г. 1500экз

Ю. Евсикову

Октябрьская листва спешит опасть,
и понимаешь, перебрав резоны,-
лишь осени дана такая власть -
отодвигать полоску горизонта.

В июне даль залеплена листвой,
зимой ее метелями заложит,-
лишь осень, путешествуя Литвой,
ее просторы на душу положит.

И надобно прожить десятки лет,
чтобы однажды, подводя итоги,
увидеть жизнь, как осень, - на просвет,
и в тишине услышать шум планет
и шорох листьев, падающих в ноги.


ОСЕНЬ В САДИКЕ МОНЮШКО

Движением порывистым и грубым
она сожмет обветренные губы
и повернет усталое лицо,
посмотрит безразлично или праздно,
но ты судить не можешь беспристрастно,
заметив обручальное кольцо.

Едва дымится утро над домами.
Сейчас ты встанешь, наблюдатель мой,
и все слова, не сказанные вами,
ты выдумаешь сам, придя домой.

Так с кем обручена Козлова Флора
Иосифовна, кто такой Козлов
и почему все делает назло?

Козлов - инспектор райгоспожарнадхора.

Едва дымится утро над домами,
как будто отсыревшими дровами
обложен город был и подожжен,
и отдан горожанину на откуп.
Семейная двувесельная лодка
скрипит всю ночь под управленьем жен.
Мы на мели. Неведомо куда
уходит ночи темная вода,
и вот уже в тумане развиднелись
изгибы школы Саломеи Нерис.
Богиня Флора, осени цветок.
зажгла костер и чистит водосток.
Ее Козлов уходит на работу.
Он походя привествует жену:
- Привет, форелька!..

Ты идешь ко дна,
в город наш уже приплыл в субботу.

Когда-нибудь изгибы "саломейки"
вас приведут к таинственной скамейке,
и будет склад похожим на костел,
и женщина в оранжевом жилете
вновь унесет из вашего столетья
охапку желтых листьев на костер.


* * *



Костер сгорел дотла, и тло
хранило ровное тепло.
Сквозь тонкий куполок тепла
роса осенняя текла.
И все смотрела на меня
из пепелища головня.
Она шипела обо мне,
она была дырой в плетне.



* * *



Где это тло, до которого в се догорает?
Ищет метла, метет, метет, заметает.
Дворничиха поет, сын подпевает.
- Так не бывает.- Бывает. - Нет, не бывает

Ладно. Бывает так, а бывает эдак.
Раннее утро. В небе луны объедок.
В луже - луны огрызок, колокол Николы,
и через два часа сыну в школу.



* * *


Отошли, говорят на чужом язык,
кто по линии жизни, то вниз по реке,
кто по строчке - до краесозвучья.
И не стоит на свете о чем-то жалеть,
если то, что слепляло вас словно камедь,
как комедию сердце заучит.

А друзья на каком языке говорят? -
призывают опять же князей из варяг
да играют в античные греки.
Между тем от всего остается на треть,
и достаточно только ладонь осмотреть,
где смыкаются темные реки.

Как вернемся к любимым, что нам суждены?
Легкомысленны были они и нежны,
и навеки остались такими.
Отошли. Говорят непонятно о чем,
словно вы не одним урывались плащом,
ии приняли новое имя.

Расставание - это наука платка.
Промокнулись - и спрятали: жизнь коротка,
и не скажешь другими словами,
что когда-то вино, как цветы, покупал,
и дарил, и учился читать по губам,
и чего только не было с вами...


* * *



Оранжевый в синих затеках,
холодный и ветреный день.

Шумят маховые колеса
деревьев и пустоты.

На даче устроили стирку -
клубятся ветра бельевые,
пузырятся белые флаги -
все движется слева направо,
лишь ветка торчит из щелей.

И горький дымок огорода,
надетый на голые ветки,
и таз с неумытой морковью
в раздавленных каплях воды,
поленница, мокрые доски -

наивная дачная правда,
сырая, просторная, с птицей,
прижавшейся к раме окна,

с лучиной, шершавой от стружки,
со струйкою сажи из вьюшки,
с огнем, голосящим в ночи,
с таинственным скрипом в ночи.

Как перышко дикого гуся,
кружится веселое время,
звучит невесомая песня -
две ноты на весь перелет.


* * *



Как творог перестворожить?-
прокис и высох творог.
Я думаю, легко ли жить
в том возрасте, в котором

вы дремлете, в который я,
как в дверь поставил ногу,
смотрю и сути бытия
лишаюсь понемногу.

Так птицу ловит лаборант,
чтоб сменой дня и ночи
ее сломать, как аппарат,
и пусть она как хочет.

В который раз зима на нет
сошла до первой грязи,
но тянется эксперимент
и нет других оказий

в тот возраст, где неловко вам,
где вам уже не страшно,
где тридцать три моим словам
и тридцать восемь вашим.


* * *


Итак, тридцатилетняя война
закончилась. Осмотришься. Одна
рубашка, порыжевшая от страха
под мышками. Две пригоршни праха
в карманах брюк - табачная труха,
и телефон на зеркальце - помадой...
Подумаешь: возможно так и надо
для первого, в два месяца, стиха.

Но почему в иные времена
я не боялся пустоты оконной,
веревки мыльной, незаговоренной
случайной пули посреди окна?..


* * *



Дурит незапертая дверь,
щеколдой щелкает,
растягивает щелку в щель,
отрежет - скомкает.

И двор вползающий, скрипя,
семь раз отмеривает,
семь раз зачеркивает створ
забор и дерево.

Была штакетина с гвоздем,
веревка с бантиком,
кусочек тазика с дождем
и лужи с фантиком -

и нету. Мнутся в темноте,
высвобождаются...
Петля на сорванном винте
скрипит, шатается.


* * *


Воздух пуст, как хлеб без соли,
в светлых дырах водяных.
Он нарезан всем на доли
и на судьбы - для иных.

Дело самое простое -
если дышится - дышать,
ну, и там, где двое-трое, -
чтобы им не помешать.

А потом трубу услышишь
и посмотришь над собой
в этот омут голубой -
что ж, мой друг, ты честно дышишь,
только выдох за тобой.
* * *



В. Чубарову

К тихим дождям обложным привыкло облыжное время,
некогда в Томах пролившись, льют они нынче у нас.
Всадник Овидий и тот бы сегодня воспел
зонт-автомат, а не звонкое скифское стремя.


* * *


Поздно. Время упущено. Дождь
напоминает мелкую дрожь.
Мокрое, потное, полусырое
небо ночное. И вправду ночное.

Что ж ты не взглянешь за свой воротник
из подворотни, к которой приник.
Лучше бы к женщине. Поздно. Упущено
время.
А если? Но, впрочем, к лучшему.

Нету на свете счастливей меня,
нету на свете меня несчастливей!
Но неужели до смертного дня
дождь на одной из Васильевских линий?
Нету на свете счастливей меня!



* * *



ПРОГУЛКА

I

Пристань.Чаек ералаш.
как тогда, во время `оно,
неумелый карандаш
чиркает по небосклону.

Как и раньше, вбок и - вниз,
словно сам с собою споря...
Резкий поскрип, свежий лист,
ноздреватый запах моря.




II

Как зеленые кувшины,
переложенные ватой,
тополиные вершины
и на Третьей, и на Пятой.

Тополист еленинград.
Ветерок солоноват.
Он прикушен на губе -
На заливе, на судьбе.

Рано-рано, тихо-тихо.
Разгорается софит.
Ночи белая врачиха
'не дышите' говорит.

III

Неподалёку от Польского сквера,
от куполов полкового собора
я обнаружил кафтан Гулливера -
там проживает испанец Кампорра.

Я проживаю в таком же кафтане,
в левом ,как входите,верхнем кармане...




* * *



Я вспомнил о бессмертии, когда
на ветку тополя из кухонного крана
обрушилась холодная вода,
и, расплескав, налили полстакана.

Поставили небьющийся стакан
на подоконник, подложив газету.
Потом вертели так и сяк, пока
не показалось, что довольно свету.

Три дня прошло, и, наконец, к утру
явились нам зеленые скрижали.
И началось: мол, весь я не умру,
я умирал не раз, - ну, и так далее.

Конечно, здесь начитанный народ.
Три дня назад я говорил с тобою:
бессмертен лишь стаканчик, да и тот
скорей всего имеет "точку боя",
а ветка оживает, что ни год,-
так можно ли считать ее живою?


* * *


Осенью на Неменчинском шоссе
дятел, спеша, заколачивал лес,
словно деревню, которую все
вдруг разлюбили и бросили - без

долгих о том размышлений и без
долгих потом сожалений, когда
с веток, с опущенных низко небес
снова польются листва и вода.

Вот что заметил рассеянный взгляд,
и осторожный возник холодок:
словно в деревне, откуда подряд
все уезжают, стучал молоток.

Гулкое эхо спустилось в овраг -
полного профиля бывший окоп.
Как эта птица торопится, как
сорокалетний овраг неглубок.

И у реки на сыром берегу
бедная клинопись птичьих следов:
вот пробежала, а вот на бегу
остановилась и вслушалась. Вот

ветка, дрожащая в чаще куста,
куст, погруженный в речную версту,
зыбкая тяжесть живого листа
по отношенью к сухому листу.



* * *


ДОСТАВЩИК ТЕЛЕГРАММ


Ты на лестнице слышишь шаги?
Доставщик телеграмм поднимается к нам.
Заливаются - плачут звонки.
Не спешит доставщик телеграмм.

Наступила такая пора.
Все слышнее, все ближе трезвон.
У соседей рыдали с утра.
Только к нам не торопится он.

Мы с тобою живем высоко.
Да и лестницы наши круты.
Добираться до нас нелегко -
слишком много вокруг пустоты.

Он придет. Задохнувшись до слез,
постарается кнопку найти.
Подождем его. Это всерьез.
Он не может совсем не прийти.


* * *


Лишь одна для сердца преграда
между Вильнюсом и Ленинградом -
мост над Западною Двиной,
над водой ее ледяной.

Почему говорю: преграда?
Это, право, услышать надо -
сталь, грохочущая трубой.
И душа, покидая тело,
все быстрее назад летела
и растягивалась судьбой

между Вильнюсом и Ленинградом,
а граница все ближе - рядом,
и колотится подо мной
мост над Западною Двиной.















II

ПЕРВАЯ ОДА ПЯТНИЦЕ
В КОММНАЛЬНОЙ КВАРТИРЕ


Утро.
Младенец выходит на форте, у соседей за стенкой пищат цыплята, дождь залетает в открытые фортки, в твоем секретере бюллетень.
День.
Младенец снисходит до пиано, у соседей за стенкой пищат цыплята, ты пьешь кофе, читаешь из жизни царя Иоанна, дождь не кончается.
Когда младенец смолкает - вот тебе леденец, младенец, - а цыплята знакомятся с утюгом,-
словом, когда привыкаешь к дождю и он перестает идти, наступает вечер.
Я люблю вечер!
Когда владелец цыплят и отец младенца Вацлав;
когда Руслан, водитель и потомок великих полководцев;
когда Алина, жена Руслана, тетя Катя, мать и бабушка, Олежек и Игорь, дети и внуки;
когда Альма и маленькая Лаура, она же младенец;
когда моя мама т бывшая жена Ольга;
когда тетя Тоня и Шурочка
когда ваш покорный слуга;
когда те, о ком я не упомянул за недостатком места,-
уставшие после работы (болезни и плача, пробивания абонементных талонов и слов: здравствуйте, как дела),-
когда мы все собираемся на кухне,
а на сковородках шипит нежное цыплячье мясо (пятьдесят копеек цыпленок на Калварийском рынке),
и с нами в полном составе вся квартира ? 5, что напротив по лестничной клетке,
и яблоку негде упасть,
- Не бросай его, младенец,-
и мы говорим, а все наши пять телевизоров передают программу "Время",
и стол уже накрыт,
и мужчины курят, а женщины все равно понимают, что сегодня пятница,
и можно:
положить локти на стол,
говорить с Алиной о детях, а с Вацлавом о цыплятах и турецком табаке,
а с Русланом о шоссе Вильнюс - Каунас;
и понимать, что еще болен;
и любить этот мир,
освещенный стоватткой,
о котором сказано 20 веков назад:
не был,
был,
никогда не будет.



СОН ПРО ПОСЕЩЕНИЕ
В 1963 ГОДУ
КЕРОСИНОВОЙ ЛАВКИ


Я во сне спросил у Славки:
Кто сиделец в этой лавке?
Что, по средам на Руси
отпускают керосин?

Не спеши, сказал мне Славка.
Здесь с утра сегодня давка.
В бочке литров - больше ста.
Вот стоит она пуста.

Он ногою стукнул в бочку.
Слышим - звякнула цепочка,
появился гражданин.
- Что угодно?
- Керосин.
- Сколько?
- Нам бы литров восемь...
-Ладно, бочку перекосим,
по сусекам поскребем -
что нам стоит литров восемь!..
Слушай! Вы ж пришли сюда вдвоем!

Вот история, создатель!-
исчезает мой приятель.
Словно яблочко за печкой
вянет, тает, словно свечка,
не сказав увы и ах,-
растворился на глазах.

Гражданин поправил кепку.
- Парень, наше дело крепко,
время к вечеру, пора
керосинить со двора.

Тут мы бочку уронили,
покатили, наклонили;
льется синяя струя,
раз-два-три, считаю я.

Только слышится:- Ку-ку.
Чуешь, бочка на боку,
словно женщина в соку,
пахнет городом Баку.

...Посреди большого сада,
вроде, так оно и надо,
в звонком яблоке прда
собирается вода.

Создается отраженье.
Вот мое изображенье.
Я представлен как поэт.
Рядом - я в двенадцать лет.
Бочка с толстым керосином,
лавка с умным гражданином,
Славка дымкою вокруг...

Что ж ты, Славка! Право, друг...


* * *


Я смотрел в оконце керосинки.
В закопченной треснувшей пластинке
пламя цвета стирки, цвета синьки -
так мне открывался мир иной.
Это было время керогазов,
громыхали жестяные вазы,
но случайно брошенные фразы
тут же повторялись з а стеной.

Были самодельные ириски,
этажерка с книжкой на английском,
разговор о кризисе Карибском -
ожидали сообщенья ТАСС.
И стучалось пламя ледяное
в тонкое оконце слюдяное...
Я не вышел в школу в первый раз.


* * *


Обмели по комнатам дом.
Вынесли стругу и отщеп,
и запахло в доме вином ,
чем-то этаким вообще.

На чердак опилки снесли
да туда же - полыни куст,
посадили несколько слив -
стал наш сад не гол и не пуст.

А потом отмывали пол,
переделали столько дел,
что когда уселись за стол,
сам собой в печи загудел,

загудел, зашептал огонь,
заговаривая смолу,
и смотрели из всех окон,
как садятся у нас к столу.

Посреди колодца-двора
новый дом всегда на виду.
Вот такая была игра
в пятьдесят девятом году.


* * *


В десять лет надышишь дотемна
пятнышек в морозные разводы:
серебрится зимняя луна
посредине пагоды погоды.

А в духовке поспевает гусь,
пахнет хвоей, яблоком печеным.
Новый год известен наизусть
малым детям, жизни неученым.

Гривенник прилеплен на стекло.
Подышал - он падает в ладошку.
Ледяное зеркальце его
потихоньку, словно понарошку,
от колосьев к звездочке стекло...

Как легко! Как сонно! Как тепло!
И луна сквозь дырочки в окошке.




















I I I

РЕКВИЕМ ПЕРЕЛЕТА


Смеются летающие дудки.
На корточках ждет охотник.
Это - Охотник.
Он шепчет:
"Во многом знании - многая горесть".
Свистит м"бала, ищет летающую дудку.
"Закрой глаза, дудка.
Закроешь - увидишь"

Нашла м"бала дудку.

А Охотник взял голубую глину
и желтую тростниковую пену -
испек небо.

"Вот,- сказал он,- Небо".

И приплыло небо,
стозевно, озОрно, обло.


* * *


Когда они летят
на скрюченных наростах
так судорожно, так,
что кажется, труба,
снабди ее крылом
и дай увидеть остров,
летела б веселей...
Серебряное "фа"
потрескалось...
О старость!
Вот я смотрю на них,
что с ними всеми сталось!
Когда они летят
и плачут на лету,
мне трудно говорить,
мне жить невмоготу.

Осенняя вода,
ее сердцебиенье
напоминает мне
одно стихотворенье.
Ты помнишь, может быть,-
"Я слово позабыл..."

Не крыльями уже,
но кончиками крыл
касаясь тишины,
мелькая за ветвями,-
похожи на слова,
отпущенные нами.
Все правильно, мой друг.
У птицы нет судьбы
в осенней тишине
отлова и стрельбы.


* * *


Не Музы, Меры и Веса,
но только звук водопроводный,
подобен пенью муэдзина,
объединяет этажи:
к земле нисходят небеса,
и вот уже канал Обводный
течет сквозь тонкую резину,
себя до струйки обнажив.

На кухоньке, среди примет
оскудевающего быта
висела тишина, как слепок
античной тишины,
а рядом, скрученный на нет
и мокрой тряпкой перевитый,
плюясь и вереща нелепо,
торчал Обводный из стены.


ВАСЮГАНСКИЙ
ДНЕВНИК


* * *
Протекает река Васюган
словно кран
помнишь детство твое протекало
и кран превращался в наган

и мешают бежать берега
как мешает бежать кобура
помолчим

протекает река
протекают над ней облака
протыкают друг друга
не видные нам телеграммы

на реке Чусовой часовой
на реке Парабель корабель
у реки Васюган берега цвета охры
охраны


* * *

Как долго звякает ведро,
разматывая цепь.
И вот пудовое ведро
ударилось о крепь.

Стоишь, посматривая вниз.
Утро, Кромку льда
скалывает ведром. Жизнь
жесткая, как вода.


* * *

неба сибирское решето
третий день метель
говорят уже решено
май считать за апрель

ляжешь на спину кверху дном
небо сыплется как земля на ходу
плывет по небу баржа с вином
первая в этом году


* * *

падающий снег
так палят бумаги
вслушиваюсь
в шаги у крыльца
дыбятся страницы
словно глухари на тяге
вспыхивают - и лопаются

* * *

Комар был пуст, как зимний куст.
Просматривался - насквозь.
Напоминала оживший хруст
крыльев сухая гроздь.
Он прилетел своим ведром
в пучке комариных ног.
А там, в колодце его святом,
пьяный гулял бог.

* * *

поженить дешевый чай
подпереть лицо руками
и услышать как трамвай
звякнет ложечкой в стакане
сигарету погасить
разложить диван двуспальный
засыпая бормотать
к нашей Кане Коммунальной

* * *

Ты вернулся? - не будет пути,
нужно к зеркалу подойти.

...и как только поверье соврет,
возвращайся домой и разбей
обманувший тебя небосвод,
что висел у вас, как у людей.

Посмотри на пятно, посвисти
и жену попроси подмести.

* * *

Это - дорога в Порт, а это - портик
Троицкого собора. Словно дитя в
реторте,
плавает в небе птица. Ветер колышет
склянку.
Перезвонил трамвай, поворачивая на
Фонтанку.


* * *

Днем бестолочь, а ночью маета.
Бессонница обметывает губы,
как петельки, а все-таки не шубу
распахивать. Не раскрываю рта.

Вот с чем сравнима эта немота:
деревья извиваются от боли.
Они в себе еще не побороли
возможностей плотины и плота,
поленницы, скрипучей половицы,
доски заборной посреди столицы.

Невыносимо слушать, как стволы,
еще не превращенные в столы,
в паркет, в пакет, в газетные
страницы
скрипят всю ночь, когда и так не
спится.


ИСААКИЕВСКАЯ ПЛОЩАДЬ


Осень, осень! Шар чугунный
молча плавает по кругу.
В зыбком воздухе собора
голоса - как корабли.

Уплывают голоса.
Приплывает шар чугунный.
Тихо.
Только голубь стонет:
"басан, басан, басана..."

А на площади в тумане
конь на цыпочках стоит.
И на ветке семиструнной
капля мокрая висит.

Проведешь рукой по ветке -
"басан, басан, басана..."-
приплывает остановка,
август желтый, как автобус,
приплывает шар чугунный,
жаркий шепот за спиной:

- Ах, давайте оскорее
поменяемся местами!..

И спокойно отвечаешь:
- Я на следующей схожу.


ЛЕТНИЙ САД


Сюда он входил, оставляя за дверью
страну.
Колпак натянув, засыпал и Голландию
видел.
И слышал во сне, как в залив загоняет
волну -
зеленую с синим, подобную детской обиде.
Все было о росту, впритык. Набегала
волна -
и дом поднимался, ворочая потное тело
царя-дровосека, и с лиственным шумом
одна
волна уходила и рядом другая кипела.

А с на прибывало, и долгих четыре часа
всем сердцем любил он свою неотвязную
думу.
Зеленая ночь наполняла над ним небеса,
как синюю чашу в огромных руках
стеклодува.

Он пил за Россию, он пил за Отечество,
пил -
а все оставалось от этой недопитой ночи...
Целуются зори,- но это не я сочинил.
И все-таки, как коротка, не бывает
короче!


ПЕРЕЧИТЫВАЯ ГОГОЛЯ

Эти листья, пелерины парков,
мерный гул дворцовых листопадов,
скрип Невы, тугой крахмал понтона -
весь раскрой ландшафта городского -
это им. А нам осталось, боже,
то, что им не любо и не гоже:
четверть неба, черт в кармане, воля,
звездочка в солохином подоле.


* * *


Как только наполнит родник
чехольчик сосновой иголки,
зашепчет огромный парник,
раскинет свои кривотолки.

Всплывет, обтекая стволы,
зевота, как дым - голубая...
От маленькой речки Улы,
от Вильнюса до Лиепаи
ты знаешь про эту весн,
зачем же ты снова и снова
ее поминаешь ко сну,
бормочешь литовское слово?

Она у тебя на слуху
серебряной кашей сорочьей,
она тяготеет к стиху,
как сделанный ночью подстрочник,

ее безымянна вода,
но это не овод для спора -
узнаешь везде и всегда
литовские - в небе - озера.


* * *


Как себе я представляю
нашу старую границу?-
там, во-первых, пляшет ветер,
во-вторых, там плачут птицы.
Там летели мы с друзьями,
знали кони седоков,
по сентябрьскому лесу
раздавался стук подков.
Ухвативши след лосиный,
впереди пускали лай
две изысканные псины -
Ураган и Нагоняй.

Вдалеке рожок упорный.
Он работает сверчком.
Он рождает звук просторный,
и настырный, и покорный,
и вертящийся волчком.

Припотевшее железо
к сердцу холодом течет.
Лесом, полем мимо леса -
что-то есть от полонеза
в этом ветре, и еще
в этой скачке лесом, полем,
в звонких выстрелах навскид,
в том, как яростно до боли
напрягаются носки!

...так с друзьями танцевал я
вдоль заброшенной границы,
где поет и пляшет ветер,
где поют и плачут птицы,
где лежит сохатый боком
поперек своей тропы,
как и мы легли б к востоку
поперек своей судьбы.
И гремит прощальный польский -
гордый, старый, горький, свой.
Здесь Огинский лакал с войском,
здесь Костюшко был эживой.


К ВОПРОСУ О ДУШЕ

Еще цвела за городом картошка.
Валерианкой пахла неотложка.
Никто не приготовил помази.
Еще из холодеющей подмышки,
подобием лабораторной мышки,
топорщились седые волоски.

А между тем, пришедшие в квартиру
друг другу говорили: "не дро жиру...",
на кухне есть готовили и пить,
когда душа, лишенная прикола,
проникла к нам сквозь дырочку укола,
стараясь никого не зацепить.

И то, что называлось дядей Ваней,
в какой-то миг мелькнуло перед нами,
попискивая, жалобно дыша,
уже не обладая даром речи...
Но что-то оставалось человечье,
и громко форткой хлопнула душа.


* * *

памяти матери

Что остается, когда ничего уже нету?

Слушай, мой мальчик. Боги Литвы
насыпают
в часики дюн, в ходики рек и озер,
в детские тикалки родников - божий песок.
Хронос кукует над ним. Пусть, говорит он,
растут
сосны, орех и картофель. Время же пусть
убывает.
Пусть, сжимая в горсти
жадные влаги песчаные земли Дзукии,
скажет крестьянин: время еще не поспело,
мерзлый апрельский комок.

Что остается, когда ничего уже нету?

Слушай и знай. Кто-то опять переставит
склянки песочных часов.
Так и бывает, обычно весной, на рассвете -
лишь небеса опустеют - небом нальется
земля.

Что ж остается?

Остаются приметы погоды. Страх остается,
и нежность, и сырость.
А удивление ты забираешь наверх.

Вот уже жаворонок
в облаке бьется -
песня из облака льется.
"Здравствуйте!" -так и звенит все долгое
лето.

Да, вот и все, что осталось,
когда ничего уже нету.


* * *


Пока еще люблю беспомощное слово,
когда оно растет из шума городского.
В нем спрятаны дожди и свернута листва...
Произнесешь его - появится Литва.

Ты подошел к окну, июнь уселся рядом,
и дождь спешит на дом, притихший, как
музей.
Чертовски хорошо, когда за колоннадой
бегущего дождя ты разглядишь друзей.

Пока еще люблю вечерние пирушки,
когда сквозь шум и гам - забота друг о
дружке,
когда на кухне пост, в квартире кутерьма,
и поднимают тост за горе от ума.

А небо с каждым днем становится
просторней,
и учишься, пока тебя еще щадят,
любить своих друзей, ценить характер
вздорный,
воспитывать стихи, как маленьких щенят.


* * *

К сердечку души не пришить -
души не бывает, но только
какое невежество жить,
не ведая смысла и толка.

Блажен, кто живет, не боясь -
все зная и все понимая,-
и с миром сердечную связь
душою своей называет.






















IV


БЛУЖДАЮЩАЯ ТЕЧЬ

Поэма


Вот маленький летун начала века -
он упакован в кожаной консерве
и в телескоп рассматривает нас:

он тоже мог сидеть на чалой Нерве,
крутить себе прокуренный пропеллер,
а левой бить по заднице кобылу -
пускай, корова, поднимает хвост,-

но он уже не будет брандмайором
(сенатором, Настасьюшкой, кадетом),
он скоро будет голубое небо,
велосипед, летящий в облаках.

(Бубукают, позвякивая вальсы)
и напевает глупый брандмайор
случайно развязавшееся слово:

- Мир ли, чи Сан до?
Сан ли, чи до мир?..

Его кобыла ходит од себя.

Все ждут финала. Наконец герой
взмахнул перчаткой, "От винта!" - вскричал
и гоголем поехал за кулисы.
Аплодисменты. Занавес. А он,
издалека похожий на офеню,
взвалившего на плечи этажерку,
торопится к пятнадцатому году,
на рандеву с залетным лейтенантом,
педантом, музыкантом и т.д.


... и вот, свалившись с потолка к од-
ной моей знакомой в год восьмидесятый,
протек, задрался (ныне - заводной, сказа-
ли бы) - влюбленный, неженатый, растаяв-
ший, бормочущий, слепой - он был дождю
племянником внучатым.

А от жары слезала кожа с плеч,
асфальт шипел и плавился. Бывало,
по вечерам ты двери открывала,
заботясь, как бы руки не обжечь.

Все вспыхивало в каменных дворах,
и только воробьи не соловели;
ключи, пока ты открывала двери,
что птицы в клетке, щелкали в дверях.

Отодвигая язычок замка,
как бы свечу дневную отклоняя,
растягивая день и удлиняя,
ты двери отрывала. Табака

вчерашний запах нас встречал в прихожей.
"Не беспокойся, пол давно не мыт..."
Здесь от себя отказывался быт.
Окурки в блюдце корчило от дрожи.
Минувших суток распадалась связь,
стояли в сочетании случайном
на кухне стулья. То же было в спальне.
"...и не графья. Потом - какая грязь?
Не обращай внимания, приятель.
В конце-концов, ты этим и приятен."

Плыл город, словно сказочная печь.
Ты в нем жила по щучьему веленью,
по направленью к светопреставленью -
и на тебе - блуждающая течь.


... забыл сказать. На площади стоял,
пылясь, старинный микроскоп. Сюда ког-
да-то заходили люди, вставали на предмет-
ное стекло, и тонкий луы разувшегося све-
та бежал по обнаженным головам, а люди
пели, плача и ликуя, что и они кому-нибудь
нужны.
Сегодня там шарашкина контора, где
заняты возобновленьем крыш, а также ре-
монтировали воду и прочие предметы ста-
рины.
Контора к нам прислала проходимца:
тот разыскал блуждающую течь - и загу-
лял. У нас остались шведки, а три рубля
он занял у соседки.

Ты помнишь, шли по августу дожди,
шумела оголтелая гвоздильня,
срывались Таллин, Рига, Нида, Вильна,
а кровельщик руками разводил.

Тазы и ведра, ведра и тазы,
кругом вода, протравленная мелом...
Текло не шибко, как-то между делом.
Мы думали, не грянуло б грозы.
И вот однажды, угадать пытаясь,
откуда протечет на этот раз,
я увидал в стене как будто глаз,
щека и нос как будто расплетались.

И вся фигура - с тулова к ногам -
вдруг потекла - сама себя рисуя,
а вскорости, по линии тасуя,
зашевелился целый балаган.

И словно дверь прорезалась в стене -
фигуры появлялись, исчезали,
исчезнувши, пупок перерезали -
и падали - с обоями - ко мне.

Ты, впрочем, помнишь. Дверь была дырой
туда, где я отдавливал им руки,
ходил по ним, размазывал о брюки -
такой белый, склеенный, сырой.

- Вот маленький летун начала века -
о бедное подобье человека! -
он выпал, опрокинув этажерку,
и вот теперь пятно на рукаве.

Вот в этот тазик затекают вальсы.
А в этом - пульсы маленькие злые.
А в этом уместился брандмайор.
А вот - рядком - Настасьюшка, сенатор,
кадет, кобыла, занавес, кулиса...

Сейчас - беги!
Мы вместе убежим!




ВМЕСТО ЭПИЛОГА


Всех своих прадедов дальний потомок,
весь из локтей и колен, и котомок,
в кожаной куртке, в дырке на дырке,
бледный, как только что из-под копирки,-

вот он шагает, наследник пришельцев,
выходцев, переселенцев, лишенцев,
радуясь крыше и радуясь встрече,-
словом, подобный блуждающей течи.

"Мы состоим из воды,-уверяет.-
Время тебя и меня испаряет,
словно в тебе и во мне переводит
то, что прошло уже, в то, что проходит.

Мы повторяемся в перистых предках,
в предках, ржавеющих в лестничных
клетках,
в каплях, текущих по влажной стене,
в инее, снеге, дожде и вине!"